arcraft

Вечером я лежал в ванне и читал Маркеса, неплохой он мужик, путаный, но неплохой. Я даже немного возбудился, уж не знаю от книги или из-за того, что это был один из тех редких случаев, когда я предпочёл наполненную горячей водой посудину, опостылевшему душу. Вышел, обтёрся, надел трусы. Стоял вот так-чистый, начитавшийся, трезвый, жарил хлеб и думал про себя:"А ведь неплохой я всё таки парень-вкус у меня есть и стиль, и встаёт регулярно, да ещё помылся, жрать вот готовлю. Поразмыслив и настроив себя на радость, я перевернул кусок хлеба на сковородке и пара капель раскалённого масла упала на ногу. Видимо такие моменты мозг воспринимает как фатальные и не даёт  умереть в розовых очках. Все положительные мысли тут же снесло как горбатую старуху мусоровозом. И всплыло всё- пропущенные голы во время детских футбольных игр, разочаровывающие в последнее время любимые режиссёры, падения с велосипеда, унижения на работе, эти бесконечные "от души братан" и "-распиваем в общественном месте молодые люди? -Простите мы больше не будем это была последняя. -пройдёмте в машину". Даже недавно читанный Маркес уже не так хорош и любая рецензия на него, даже положительная, в этот момент состояла бы сплошь из матерных слов. Относительно последнего я заключил:"моё отношение к культуре очень некультурно". Люблю маленькие, лаконичные игры слов, а уж когда они приходят в голову самостоятельно, а не услышаны где-то -это радует вдвойне.
   Печатаю это, а стол всё также захламлён, да и разум, но я хотя бы пишу. А что бы я делал сейчас без тех капель масла, без того о чём они напомнили? Без приземлённого чувства голода, которое, собственно и заставило готовить? Прибрал на столе? Вероятно. Прибрался в разуме? Нет. скорее он бы стал похож на кучу гниющего мусора, заметённую под половик. Уж лучше пусть кучу будет видно, тогда меньше вероятность споткнуться об неё с похмелья и расшибить бошку. Ничего бы я не писал и ни о чём не думал не будь всего этого дерьма на улице и в памяти, и это было бы здорово, но я сижу и пишу-вдохновлённый бездуховностью.

ЗИМНИЕ СТРОФЫ (1)

Натурально, морозильник.

С неба сыплет бакалея,

в силу заповедей зимних

ободряюще белея.

Мельтеша над Белым Домом

и над Белыми Столбами,

над отечественным дымом

и народными толпами.

Чья задача основная –

срезать крылышки эпохе,

под шумок напоминая

о смирительной рубахе,

с хитрецой больничной прачки

демонстрируя с изнанки

срамоту тотальной спячки,

коллективной бессознанки,

где теперь её прелаты –

кто событья торопили –

обитатели палаты

интенсивной терапии.

          Полина Иванова

За пивом, слушая Брамса.

Холодноватая страстность. Ковер, где душа сама ищет, что хочет…
Булькающий говорок флейты. Мелодия двинулась…
Осторожно, вопрошающе, будто корабль в тумане, где плотная немота пауз тихо и медленно рождает из своего светоносного чрева сначала звук, а, затем и всю невесомую громаду чудесного парусника…

 …Был уже выпивши, когда пошел к электрикам пить водку. Нес кастрюлю горячих щей. В тамбуре споткнулся, упал, треснувшись головой об стену (крепко!). Падая, спас щи, пожертвовав ребрами – правильно извернулся с кастрюлей, но упал на торчащий вентиль…
Выпив стакашок у них, ушел, узрев вразумление!
Лежу в раздевалке без дыхания, слушаю радио.
Что – то булькает под лопатко…

 А, «Орфей» в далекой Москве и не знает того, что случилось! Прокофьев, такой непонятный современниками… Сила, излучающая спокойствие, внутреннее благополучие, как в стране, где люди сыты, не злы, охраняемы умным справедливым законодательством, где интеллектуализм творчества не отрывается от материальной культуры, идет и идет испод рук очарованного ремесленника…

Когда я стану кем-нибудь

и мне преподнесут цикуту:

прошу – меня не позабудь,

и я тебя – не позабуду.

Когда я выцежу до дна

из чаши яд и станет зыбко,

то пожалею – не видна

твоя холодная улыбка.

Когда последнего огня

в крови почувствую остуду,

то вымолвлю – забудь меня!

Но я тебя не позабуду.

 -Папа, давай историю!

- Нет Соня, я устал, сегодня не могу. Веришь?

- Папа, ну одну, ну пожалуйста.

- Ладно, слушай. – Я посмотрел за окно, где ветер качал ветку укрытую снегом и начал. – Однажды ветер познакомился с веткой. Ветка пела с ветром песни и …..

- Папа, эта скучная, давай про  мой день рождения!

- Хорошо давай. Прилетел однажды в Киев, один знаменитый режиссер и попал он случайно на одно день рождение – там, как раз клип снимали, а ему на главную роль мальчик с девочкой нужны были, для его нового фильма. Смотрит он и видит, девочку с голубыми глазами и светлыми волосами, и мальчика черноволосого.

- Папа, у меня не светлые волосы.

- Как не светлые? Ты шатенка Соня и волосы у тебя светлые!

Соня задумалась и скривилась.

- Папа, «шатенка» звучит, как – то по китайски.

- А «блондинка», как звучит?

- «Блондинка»,  как лисичка. Пап, а ты кто?

- Я, рыжий!

- Ха, ха, ха. Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой!

Соня схватила подушку, и о чудо, легко прикоснулась к моей голове.

- Ладно, давай слушай дальше. Стоите вы вдвоём с Мишей. Как вдруг, с неба, прямо рядом с вами, большой казан, как грохнется. Миша посмотрел на казан, поднял голову вверх и говорит:

- А зачем нам казан? - И на тебя потом смотрит. А ты плечами пожимаешь и головой машешь, мол - не знаю я?

 А с неба ему отвечают: - А ты, что хотел?

- Я? – Спрашивает Миша. – Я машину спортивную. – Прокричал он в небо.

И вдруг тучи разверзлись и с неба, борщ начал литься, только не в казан, а на Мишу. Стоит Миша весь в борще, руки в стороны расставил и стекает.

- Папа, а яйца были?

Я удивлённо посмотрел на Соню. Неужели она хочет увидеть своего  любимого Мишу, в яйцах? Соня скрестила руки в замок, как «Дева Мария» на иконах, закатила глаза вверх, учащенно моргая и покачиваясь в разные стороны.

- Папа! Я так люблю этот зелёный борщ с яйцами, они в нём, такие вкусные!

- Хорошо, были яйца. В общем, струсил Миша с себя,  картошку, яйца, шпинат и щавель в казан, покрошили вы всё это, и майонезом заправили.

- Папа, а Мишу покрошили в салат???

- Да Соня, и Мишу покрошили. Посолили, поперчили и съели!

Так ты съела Мишу!

Однажды зимой Иванпетрович поскользнулся, упал и больно ударился головой об лёд. Эта оказия случилась во время ежедневной прогулки на свежем воздухе, в те прекрасные минуты, когда на улице уже вечер, и холодно, и кружатся редкие снежинки, а звёздное московское небо особенно чисто. Как же легко в эти мгновения думается, мечтается… И как коварен под ногами лёд!

На следующий день, если не обращать внимания на большую саднившую шишку, никаких физиологических последствий своего падения Иванпетрович не заметил. Однако в нематериальной сфере все переменилось довольно круто.

(апокалипсис зимой)

и без горьких вод полыни-звезды

и без труб иерихонских финальных

я отчалить готов для бессрочной езды

по ландшафтам полей инфернальных

по разбитым сугробам остывшей любви

наметенной за долгие годы

никуда не деваться сколько когти ни рви

от ее неподъемной свободы

я живу не специально или что-то хочу

просто счетчик включен теломера

и такая свобода мне не по плечу

и не держит меня моя вера

и теперь уже ясно что перестоит

шаткий город со всем своим скарбом

этот цивилизованный палеолит

поглощенный всецело соцартом

апокалипсис здесь что бездомный щенок

в нашем зазимовавший подъезде

и любому навстречу ложится у ног

хвост поджав при малейшем наезде

и уже недействителен миф - но живуч

и привязчиво антропоморфен

осыпается древних печатей сургуч

в венах снег выпадает как морфий

                   Марк Шатуновский

...Клавесин!

 Стальные нервные коготки под крышкой красного дерева,

- От них эти ворохи прихотливых изысканных звуков...

Ящик с музыкой!

- диво для жителя тех далеких времен,

                как было дивно окошко обскуры,

Где

дышит, колышется синим Нева,

  Безумные чайки, домы на том берегу...

Горы вспарывают небо

Рваным контуром из елей,

превращаясь хмуро, слепо

в тучи мрачного дождя.

В неминуемом тоннеле,

сердце горное пронзившем,

в нереальностях забившись,

Все сместилось для меня:

Разум призрачно – наивен

И лениво, просто ждет,

что зарвавшаяся мысль

в лопастях метаморфозы

/в миг, когда иссякнут грозы/ –

иль вернется, иль умрет.

в цепь ужасных превращений

вовлекается само;

И, грозя остановиться,

превратиться просто в символ,

коли сердцем стать бессильно –

В горы просится оно.